(сборник миниатюр и стихов)

Для тех, кто готов убить автора, если тот пишет длиннее, чем на двадцать страниц…
Для тех, кто хочет приблизиться ко мне вплотную и понять то, чего я сама пока до конца не осознаю…
Здесь всего лишь обрывки мыслей, слов, чувств… - то, что перегорело и никуда не вошло.
Словом, пепел…

Вместо эпиграфа:
- Знаешь лучшее удобрение для цветов?
- ??
- Пепел…

 

Молитва

Как я жду тебя, Слово,
Чтоб наполнить собой.
Ночи трепетной полог
Над моей головой.
Капли боли и света -
В зеркалах моих снов.
Я вдыхаю рассветы,
Запираю засов.

Я ловлю тебя, Слово,
Паутинкой души.
Берегу все, что ново,
И уйти поспешит:
Робкий звук, странный привкус,
Зазевавшийся шаг,
И тоски моей приступ,
И мечты моей страх -
Все храню в зеркалах.
Отрази меня, Слово!

Воскреси меня, Слово,
Я рождаюсь тобой!

Пляж

Пляж. Бесконечно длинный белый пляж. Солнце слепит глаза. Они лежат, вытянувшись на песке, как два больших сильных зверя после охоты. У него мускулистые руки, и солнце играет бликами на плечах. Хочется дотянуться и дотронуться до этих блестящих плеч. Но ей лень, она переворачивается и смотрит на море. Оно прозрачно-голубое, почти бирюзовое. Как-то он сказал, что перед смертью глаза у человека становятся синими. Наверно, все мы после смерти уходим в море. Море – это наша одна на всех вселенская душа. Мысли о бесконечности и бессмертии. Но думать тоже лень. Она закуривает сигарету, песок мелкими иглами впивается в локти, но это даже приятно, такая легкая иглотерапия. Море синеет ближе к горизонту, а потом медленно съедает небо. И небо тоже становится морем. Жарко. Мелкие капельки пота у него на виске, а когда он смеется, лучики-морщинки появляются вокруг глаз, и это потрясающе красиво. Воздух уже расплавился, он – не пленка, а что-то невесомое, чем так трудно дышать. Нужно пойти и окунуться в ледяную прозрачную воду. Но она продолжает плавиться, втягивая ноздрями раскаленный воздух. Жарко. Пляж.

Она заваривает кофе.
- Ты почему так рано сегодня? - ехидно спрашивает коллега.
- Отстань, пробки, опять пришлось ехать на метро, и поэтому у меня плохое настроение.
- Подумаешь метро, все ездят. Я вообще с восьми на работе. И ничего, не злюсь.
- А я злюсь. Зачем приходить к восьми, если рабочий день начинается в десять?
- Зачем-зачем. Работать!
- Нужно не работать, а делать вид, что работаешь…
В почте один спам: «мальчики по вызову» (но ей пока еще не сорок), видеокамеры (что можно снимать в офисе без окон?), «заказчик-застройщик» (пришлите лучше рецепт яда для соседей, которые постоянно сверлят), «самый смешной анекдот дня» (нужно быть героем, чтобы смеяться с утра), антиспам (антиспам на спам – сам по себе и есть спам). А, вот еще письмо от менеджера: сделай то, сам не знаю что. Можно представить, что и оно – спам. “Он нажимает save, она нажимает delete”. А потом к ней придет страшный deadline. Но это уже не важно, можно же просто закрыть глаза.
Она надевает наушники, и по офису проносится морской ветер. Они такие смешные, когда говорят что-то друг другу и машут руками. Маленькие Чаплины Большого Офиса. Это не ее реальность. Она не любит немое кино.
Рот разевают, как рыбы, выброшенные на раскаленный песок. Хоть оборитесь! Она вас все равно не слышит. Только море в наушниках. Наушники ей положены по статусу, как творческой личности. Она картинки рисует: йогурт вид слева, йогурт вид справа. В сущности, одинаковое дерьмо, «ты же не сможешь выпить целый багажник йогурта». Но пиво – не их клиент. А жаль.
Если рассматривать скульптуры Родена с разных ракурсов, то в одном Поцелуе – несколько настроений, смотря с какой стороны подойти. И Мыслитель тоже грустит по-разному. А йогурт, он и справа, и слева - одинаковый. Скучно!
Продолжают орать. Она слушает море в наушниках и тихонько смеется над ними.
Когда-то давно она писала отличные тексты, но современный человек мыслит комиксами, пришлось осваивать фотошоп. И как у сюрреалиста Магритта, помните? Трубка и подпись «Сeci n'est pas une pipe». Йогурт и подпись: «Это не Йогурт, это ваше здоровье». «Это не тушь для ресниц, это ваша красота». «Это не автомобиль, это ваша мечта».
«Поехали работать смотрителями маяка», - пишет он в аську.
«Зачем?», - лениво интересуется она.
«Но ты же вчера весь вечер ныла, что хочешь к тетке, в глушь, в Саратов»
«Да? Наверно, трава была грустная»
«Нет, ее было слишком много», - смайлик. У смайлика симпатичные ямочки на щечках. Давай, попрыгай еще и посмейся! Ха-Ха! Хоть какое-то развлечение.
«А там море есть?» - стучит в ответ.
«Ну, мать, ты даешь! Если есть маяк, есть и море! Иначе, зачем он там нужен?» - всплывает в окошке.
«Тогда поехали. Буду целыми днями смотреть на море и ничего не делать»

Море шумит. Хочется заплыть далеко-далеко и лечь на спину, и пусть вода ее качает. Колыбель. Как в детстве. А пляж исчезнет за голубым горизонтом воды.
Море меняет цвет по секундам. Ни в одной паллете нет столько оттенков синего. Вспомнилось ей, как в Третьяковке частенько смотрела на картину Айвазовского «Море» и думала, что перебрал он цвета, не бывает такой синей воды. Оказывается, бывает, только зимой. Интересно, а какое время года сейчас? Какое она придумает, такое и будет. Пусть будет зима. Но только чтобы по-прежнему жарко. И капельки пота у него на виске, и морщинки-лучики.
И пляж.

Sms-ка. Подруга ищет работу, нет ли у нее чего подходящего? Нет, только йогурты. Сначала все изучают историю искусств, а потом начинают рисовать йогурты в фотошопе. Йогурт - как финал, как предел творческих стремлений предыдущих столетий.
- Как дела?
- Все по-старому, ищу работу.
- А я хочу бросить все к черту.
- Ну ладно, пока. Звони.
- Угу.
Была зима, тридцатиградусный мороз. Вобрав в себя как можно больше тепла и уюта маленького кафе на Арбате, они словно по воздуху, на одном дыхании неслись до метро, почти падая от холода, как замерзшие птицы. А там, внизу - темно, поезда носятся, горячая сутолока перрона.
И подруга, тоскливо наблюдая проезжающий мимо поезд, сказала: «Хочу, чтоб за мной закрылись двери, и голос объявил бы «Следующая остановка – Крым». Там мой дом. Там море шумит, и даже сейчас, зимой, деревья - зеленые. Вечное лето».
- А чего уехала?
- Как и все… Хочется добиться ВСЕГО в этой жизни, невозможно же все время смотреть на море и ждать чего-то. Вот я и приехала в Москву. Первый год было тяжело, но была цель: доказать всем, что выдержишь и останешься. Потом появились друзья, работа. Затянуло. А лет через пять приезжаешь домой и понимаешь, что тебя там уже не ждут, просто вычеркнули и все. Твое место теперь здесь, на этой вечной платформе, где все куда-то бегут, а возвращаться просто некуда.
Да, некуда. Они вывели новую породу людей, живущих в коробке. Их глаза не выносят солнечного света, потому что коробка – без окон. Ей хочется сбежать в Сокольники, стать прогульщицей, как в детстве. Шагать по шуршащему листвой парку, ловить солнечное дыхание золотой осени. Ведь это так быстро закончится! Несколько дней и все, мир рухнет в промозглую зиму. Жизнь вообще - Римские каникулы. Почему тогда им не встретиться? Если нет ничего такого, что можно потерять безвозвратно?
Все скоро изменится, ее мир летит в какую-то пропасть, а она даже не может дать ей имя, понять кто она, эта пропасть. И не знает что выбрать. Хотя и выбирать не из чего. Еще один день, приближающий ее к смерти. Интересно, чем он закончится, этот осенний день? Ведь он-то еще есть у нее, он пока не прожит…
…Только уже не осень, и даже не зима, а ее предпоследний день. За окнами, наверно, идет снег. Или уже светит солнце? Какая разница, если окон нет. Понедельник в коробке. Еще одни унылые, зря потраченные выходные позади. Устроить бы погребальный костер по всем дням, проведенным впустую на даче, у телевизора, в офисе… У человека порой нет выбора: он зависит от желаний своих близких. И жертвует, жертвует, жертвует ради них до бесконечности. А что, если не можешь больше быть жертвой и хочется купить билет на ближайший поезд и раствориться навсегда?
«Да, ты прав. Поехали работать смотрителями маяка! Только прямо сейчас. Шагнем за дверь - в пустоту. Ведь это так просто! Почему все боятся?» - скажет она ему.
«Я - не боюсь», - ответит он.
А за окнами уже будет шуметь море. И пляж...

ОПУБЛИКОВАНО В ЛИТЕРАТУРНОМ ЖУРНАЛЕ "ОРГАНОН"

 

История

История - женского рода и любить ее можно лишь по-мужски.
Мужчины и женщины любят по-разному: мужчины - обладают, женщины - восхищаются. Нельзя восхищаться придуманным тобою же, но обладать в полной мере - да!
А она живет в тебе, прорастает. И ты живешь лишь ею, пишешь ее в кафе, в троллейбусе, на работе (отвернув монитор к стенке), дома напоенными летом вечерами (плотно зашторив окно от горячего ветра, так хмеля не жаль …
ведь счастье – это жить без сожалений…)
Ты наслаждаешься ею в тишине, в одиночестве, ты не делишь ее ни с кем.
Читаешь и перечитываешь, пишешь и переписываешь.
Дышишь ею, и она наполняется твоим воздухом, шепотом, сладкими слезами, потаенными улыбками, болью - пьянящей, как кровь… ты думаешь, она – без дна…
Но ты ставишь последнюю точку. И все. Ты ею уже пресыщаешься.
Ты ждешь другую. Подумать только, а ведь когда-то вам было так хорошо вдвоем!
Ты еще живешь ею какое-то время, но она уже мертва, угасла.
Но не бросить же ее, выстраданную, наполненную и напоенную тобой до краев? Порядочный любовник должен пристроить надоевшую содержанку. Иначе она умрет, задохнется в ящике стола. Нужно избавиться от нее как можно скорее!
И вот тогда ты идешь в издательство… или хотя бы в сеть.

 

Графоманы

«Не существует идеального текста, как не существует идеального отчаяния»
(Харуки Мураками)

Не ошибается только тот, кто ничего не делает, тогда умным кажется лишь немой.
Не бывает хороших писателей и плохих, бывают близкие и чужие – то есть непонятные, те, что думают по-другому.
Каждый читатель в уме или втайне (дневник, салфетки, блокнот, блоги в Интернет,
листки в стол…) пишет свою книгу. Не пишет лишь тот, кто вообще не читает книг,
ибо игра словами в чужие миры затягивает.
Беда в том, что всякий писатель – графоман, но не всякий графоман – писатель.
Первый пишет потому, что слова нужны ему, как воздух, второй пишет те слова,
что наполняют воздухом легкие сотням и даже миллионам людей.

****

Два дня без дождя –
Ни много, ни мало…
Два дня без тебя –
И лето устало.

Два дня я не сплю,
В мой дом опустевший
Вливается воздух,
Впитавший всю нежность

По полустанкам,
залитым светом
Бродит твой голос
В поисках лета

Два дня без надежды.
Сквозь дым сигареты
Все мысли мои
Врастают в небо

Мой город из камня
- И лезвие в ножны.
Иллюзии детства
Зашиты под кожу

Сто прожитых лет
Терять не научат.
Безумцев – их нет,
Есть те, кому скучно…

Нет смысла в словах,
И ложь – в очертаньях.
… Давать имена –
- наверно, ПРИЗВАНЬЕ….

Убить поэта

Не люблю женщин, которые сначала рожают детей, а потом несутся в пяти метрах от них впереди, не оглядываясь, спеша по своим делам и обвиняя бедных чад во всем, чего сами не смогли (или не захотели?) достичь (или постигнуть?) в жизни.
И зачем им вообще тогда нужны дети?
Ее походка задерганной марионетки – яркий символ того, что она торопится на встречу судьбе, никак не меньше. А сын ей мешает. Всеми силами пытается отодвинуть эту встречу. Едет себе преспокойно на велосипеде, глазеет по сторонам: на цветущие ветки, на небо, на птиц… - да еще и песню поет. И поет, кстати, известнейший шлягер, но только вместо слов, которых не помнит, подставляет свои слова, только что выдуманные.
- Ты можешь петь только те песни, которые знаешь! – нервно обернувшись, кричит она сыну.
Он останавливается и нерешительно смотрит на нее.
- Да-да, не смей выдумывать! И шевелись быстрее, мы опаздываем, – назидательно повторяет она и, подойдя к сыну, легко подталкивает его вперед.
- Вы знаете, что сделали только что? – спрашиваю, поравнявшись с ними: Убили поэта…
Замерла. Глаза расползлись по лицу, словно клякса в детской тетрадке. Молчит.
- Да-да, это были первые его стихи...
Молчит. Глаза ползут дальше. Еще немного и, овладев собой, она скажет: что, мол, за глупости, кому нужен поэт, вот если бы бизнесменом стал или, на худой конец, инженером или врачом.
Я ухожу. Я не имею права давать ей советы. Это ее ребенок.
Но все-таки мысленно желаю ему силы. Силы остаться собой.

****

Кто-то – гений, а кто-то смертен,
Кто-то – слеп, ну а кто-то – пророк.
Пред безвестным миру поэтом
Распахнется пусть в вечность окно.

 

Книги для наркоманов

Я звоню на работу и говорю, что заболела. Таким образом, я прогуливаю работу,
как в школе прогуливала уроки. Я – неизлечимая прогульщица. И наркоманка.
Беда в том, что как только мне в руки попадает ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хорошая книга,
я читаю ее сутками напролет, не могу оторваться: слово за словом, строка за строкой,
день и ночь, по двадцать четыре часа к ряду. Какая уж тут может быть работа…
В последнее время прогулов у меня все больше и больше. Раньше я сидела на легких наркотиках – Мураками, Коэльо… Сегодня катит только героин - Берроуз, Паланик.
Книги – это героин. После прочтения каждой ты – уже не ты. Ты – другой, с новой болью, которую, порой так трудно пережить. Это ломка. От одной книги до другой.
Книги – это героин, самые тяжелые наркотики из всех, которые мне известны.

Вот музыка другое дело. Это антидепрессанты. Она не меняет мир, она меняет отношение к нему. Точно также как она не делает мир лучше, но она делает тебя, именно тебя и никого другого, счастливее.
Я никогда не буду слушать музыку, когда нахожусь одна в пустом доме или в лесу.
Я слушаю тишину, все ее звуки. Как где-то скрипнула дверь или с ветки взлетела птица. Это тоже музыка. Музыка тишины. Музыку людей я слушаю только в толпе: в офисе,
в общественном транспорте, на улице. Словом, когда мне нужно заглушить музыкой людей их собственный шум и разговоры, которые сводят меня с ума.
Музыка… «Ноктюрны водосточных труб». Люди сочиняют музыку, лишь любя.
А я, когда слушаю ее, создаю свой собственный мир, мир любви и ненависти – такой живой и яркий. Это моя защита, мой собственный ритм жизни.

Живопись, рисование – это ЛСД. Галлюциногены.
Я учусь рисовать, чтобы все мои сны и видения увидел кто-то еще. Массовый приход.
Это здорово, когда все, что снится, вдруг становится реальным на бумаге.
И это тоже мой мир. Красочная, акварельная галлюцинация.

Но сижу я на героине из слов. Кресло и строчка за строчкой. И «надежда - это лишь еще один переходный период, который просто нужно пережить».
Если ты пишешь сам, ты – героиновый поставщик. Слова, слова, еще доза…
Героин меряют в граммах. Книги – в словах.
Если ты выходишь в тираж, скажем, в шестьсот тысяч в первую неделю и попадаешь
в бестселлеры года, ты уже представляешь угрозу для общества. Только представь себе, все эти несчастных шестьсот тысяч в неделю подхватят твою неизлечимую болезнь.
Да ты просто вирус бубонной чумы! Все они заразятся бессонницей.
Бессонница – отсутствие покоя и сна. Невозможность спокойно спать под теплым одеялом общепринятой лжи об успехе, движении вперед и всеобщем процветании.
Все эти шестьсот тысяч в неделю, они перестанут спать, и … может быть, начнут жить?

Слава тебе писатель!
Слава тебе героиновый рай слов!
Кому еще дозы? Героиновой дозы из слов и бессонницы?
Кто следующий останется дома, забьет на работу и откинется в кресле для слов?
Кресле, отделяющем его от всего, что есть стоящего в этой жизни?
Работы на дядю, смысла которой не понимаешь?
Друзей, которые с тобой, лишь когда тебе плохо, а стоит тебе прославиться или разбогатеть, они предпочтут не знать тебя вовсе, чтобы не чувствовать себя неудачниками?
Любви, которой всё мало и вечно всего не хватает, и как в сырую печь нужно подкидывать нежность снова и снова?
Веры? А что, у кого-то еще осталась вера? Нет, я имею в виду не ритуал, не традицию ходить в церковь и поститься, а ВЕРУ. Веру в то, что там, где летают самолеты, там, за облаками, - это все кажется, а на самом деле там - РАЙ? И что мы не умрем?
Не смейте смеяться! В детстве у меня была ВЕРА, только слишком рано пришлось летать самолетами…
….
Я думаю, вы сами способны продолжить этот список вечных ценностей,
если только не откинетесь в кресле…
В кресле для слов рядом со мной…

****

Творчество – как алкоголизм. Пьешь даже один. Не ради компании, а ради процесса - чтобы напиться. И плевать, что там они скажут.

****

В сердце дождя
мир рождается заново.
У безмолвия я учусь говорить.

И безумием сна
со дна самого-самого
Я хотела себя исцелить.

Как хочу я дотронуться до тишины!
В голове – голоса, отголоски войны.

Я хочу рисовать безнадежность и душу,
И нелепый кусок под названием «Суша»
Века гнева и льда,
но пока – «не пора».
Лишь по-прежнему мчат поезда
В город тот, что давно разрушен.

****

Нет времени: настоящее, прошлое, будущее. Есть только красота момента и способность ее почувствовать, пропустить через себя и сохранить в памяти. В жизни все меняется и все проходит. Но ничто не исчезает бесследно. Забытое и прощенное возвращается чистым и просветленным.
Вдохни как можно глубже и продолжай идти.

Рай, который не наш

Большая гордыня считать жизнь конечной. (Эрих Мария Ремарк)

Первое воспоминание детства: лежу в коляске, а над головой мечется огромная ветка клена. И осень. И листья у клена желтые – пять пальцев, как рука, которую он мне протягивает. Но дотянуться до нее я не могу – спеленована крепко. И так всю жизнь…
Каждый мечтатель – уже богохульник, ведь он создает свой мир взамен того,
в котором живет, а, значит, претендует на роль Бога, я не говорю уже о писателях, поэтах, художниках, режиссерах… их, по древним легендам, хоронили за стеной кладбища, как преступников или самоубийц. Все, что ты создаешь своими руками или сердцем – уже против Бога, не важно, что это – смешная поделка из дерева или новый закон физики.
Но Человек всегда мечтал стать совершеннее, и, в конце концов, создал свою реальность, взамен данной свыше. Не верите? Оглянитесь вокруг и посмотрите, сколько искусственных вещей вас окружает.
Если взять все книги, написанные человечеством со дня сотворения мира,
и представить их в виде кирпичей, то из них можно выстроить огромный мегаполис,
как Мехико, Токио, Москва или Нью-Йорк. Но вспомните хотя бы одну, в которой бы Вам честно ответили на вопрос «Зачем мы здесь, на Земле?». Я не имею в виду Библию, хотя, и Первое слово существует лишь затем, чтобы верующие знали цену веры. Человек либо знает, либо верит. А мы уже побывали на небесах: за облаками - нет рая, и мы это знаем. И смысла тоже нет, тогда зачем вообще писать, творить, создавать что-то?
Шел дождь. Я смотрела на ослепший фонарь из темноты и вдруг подумала, что если в его свет войдет человек – одинокий, сгорбленный, несчастный… это будет фантастически красиво. Без него пейзаж оставался как бы незаконченным.
Наверно, смысл жизни не может заключаться внутри нее самой. Никто не обратит внимания на сорвавшийся с ветки лист, но пока он не коснулся земли, он – то самое мгновение, без которого лето не может превратиться в осень. И смысл мгновения в том, что оно проходит.
Все, что имеет смысл – конечно. Любое движение направлено на результат. Результат процесса и есть его смысл, но результат – это константа, точка остановки. Смерть есть соль Жизни. Мы все знаем, что умрем, именно страх Смерти рождает мечты о Бессмертии, в нем и есть конечный смысл жизни – победить время, преодолеть предел, установленный нам свыше, стать более совершенным существом эволюции, сравнявшись с Богами. И лишь потому, что это невозможно, усилия приобретают смысл. Бессмертными мы становимся, оставив частицу себя на Земле в наших детях, реализованных мечтах, мыслях, запечатленных на бумаге, холсте или кинопленке. И тут сразу возникает проблема разделения: кто-то способен продолжиться лишь в своих детях, а кто-то – Избранный, достойный создать целое поколение, впитавшее его идеалы. Единственным судьей здесь становится время. «Я не читаю книг авторов, со смерти которых не прошло тридцати лет», - говорит один из героев Харуки Мураками. Убеждаю себя, что это единственно верный подход.
Настоящая Жизнь - неделима. Жизнь – это я, ты, листья, шуршащие под ногами, женщина в окне дома напротив, одинокий фонарь, моя смешная собака и все, что нас окружает каждую секунду. А мы - лишь тот самый сорвавшийся с ветки лист,
без которого лето не может превратиться в осень. Смысл нашей жизни в том, что она - конечна: взрываясь и умирая, звезды дают жизнь новым звездам. А мы - часть Жизни всеобъемлющей, она не может быть конечна, она не имеет цели и результата, она просто есть.
По легенде, мы все когда-то были одним целым, но Бог разрезал нас пополам.
По легенде, половинки понимали друг друга и даже сумели построить Вавилонскую башню, но лишь наполовину. Потом Бог смешал языки. Мы перестали понимать друг друга и утратили веру. Стали искать истину каждый внутри себя, свой смысл - маленькие разрозненные оправдания жизни. Мы отрезали себя от мира и рухнули в Одиночество. Вместо огромной Жизни, мы получили маленький замкнутый мирок своего эгоизма, мы живем внутри себя, каждый в шкатулке собственного Я. Этот маленький мирок внутри нас и есть наша Вера, и мы со рвением религиозных фанатиков пытаемся обратить в нее всех, кто нас окружает. Это наша война с Одиночеством. Мы не желаем влиться в Жизнь - мы пытаемся ее переделать, мы не внимаем тому, кто рядом с нами - мы ищем и способны полюбить лишь тех, кто похож на нас. Только не бывает двух одинаковых листьев в природе, ничто и никто не может иметь копий и повторений. Человек с Божьим ликом – не равный ему, а лишь Его жалкая тень на Земле.
И все же … где еще искать Рай, как не внутри нас самих?

Метафора

От некоторых книг душа становится выше ростом…
Не буду ничего писать о «Бессмертии» Кундеры – Мастер в рецензиях не нуждается.
Напишу о метафоре. Была у него замечательная строчка, что сущность каждого человека можно выразить метафорой.
Когда-то давно рисовала в 3DMaxе женский и мужской образы в виде паутины, стремящейся удержать ветер. И только сейчас поняла, что рисовала саму себя (опять незабвенный Гюго с его утверждением, что в каждом из нас живет и мужское, и женское). Ветер – мечты и стремления (смелое мужское начало), паутина – чувство вины за то, что они важнее всего остального (трусливое женское). Но разве можно в паутине удержать ветер? Интересно, а как вообще люди рисуют себя в своем воображении? А ты?
P.S. Только одной метафорой – не нужно писать автобиографию…

Путь Сантьяго

То, что ты делаешь, есть то, во что ты веришь. (Паоло Коэльо «Дневник Мага»)

Лица людей в метро до странности напоминают вчерашние газеты. Они разучились улыбаться, потому что ищут ответ на самый главный вопрос: «Что со мной будет завтра?». Они никогда его не найдут, и, зная это, стараются просто забыть и перестать думать, дышать, жить. Их мечты истлели и уже даже не пахнут. Счастье никогда не спускается в подземку…
Счастье – это знать, где начнется твой завтрашний день!
Я всю жизнь иду путем Сантьяго и веду Правый бой с самой собой. Все дело в моих мыслях. Все, что мне нужно – это отпустить себя на волю, избавиться от кошмара образов и слов, дышащих мне в затылок, идущих за мной по пятам везде, куда бы я не отправилась. Я не ищу славы. Внутри меня рваная рана, стянутая по краям колючей проволокой, когда я пишу – страх отступает. Сначала были стихи, и мне было легко. Вычерпаешь себя до донышка, и наступает долгожданная полоса покоя, и снова хочется улыбаться. Но последнее время они больше не освобождают меня. Словно им стало невыносимо тесно в четкой оболочке рифмы. Сейчас я пишу прозу, снимаю кино.
Мне казалось, если кто-то прочтет или увидит меня, я, наконец, усну. Но мир пожал плечами и остался равнодушен, ему вообще ни до кого нет дела. Я обречена на «не сон».
Осталось испробовать лишь одно – решиться писать картины. Мне всегда говорили, что как раз к этому у меня нет никаких способностей. Ищи меч там, где меньше всего ждешь его найти. Меч для меня – всего лишь форма выражения мыслей. Могущество меча – это свобода, которую он мне даст. Свобода высказаться и быть услышанной, свобода избавиться от самой себя, свобода пустоты и возможности не вздрагивать по ночам от каждого шороха и стука. Свобода никогда и ничего больше не бояться. Могущество моего меча в знании, каким будет мой завтрашний день.
Знание исключает сомнения и поиски истины. Человек либо живет, либо думает – одно из двух. Когда я иду по улице, то мысленно всегда нахожусь в других местах, в другой реальности. Но я не хочу этого, я люблю именно эту улицу. Я хочу жить здесь и сейчас. Знание моего «Завтра» вернет мне мою жизнь раз и навсегда. Возможно, в этом и заключается тайна меча Сантьяго.

Ненужные вещи

В жизни больше теряешь, чем находишь. Это потому, что человеку для счастья нужно всего несколько простых вещей.
А мы, собираясь в поход, набиваем рюкзак доверху полузабытыми воспоминаниями, страхами, снами, сомнениями, чувством вины, несбывшимися надеждами и мечтами. Рюкзак становится неподъемным, но мы упорно тащим все с собой.
В моем рюкзаке слишком много вещей. Я взяла с собой кисти, краски и мольберт,
хотя так и не научилась рисовать. Их тяжело нести, но они дороги мне. Целыми днями льет дождь, краски намокают и растекаются. А я все также не умею рисовать,
но по-прежнему волоку за собой в гору тяжеленный мольберт.
Лучше бы я взяла с собой плащ-палатку, она бы больше пригодилась мне в дождь.
Я уже вся промокла, но продолжаю рисовать, а краски все текут и текут…
Может, все-таки лучше обменять их у кого-нибудь на плащ-палатку?
Хотя кому нужны ненужные вещи…

****

Над рекой шалью белой – туман,
Я в тумане мечты свои спрятала,
Чтоб уже никогда-никогда
Над иконою тихо не плакала.

Пусть в зеленую бездну морей
Солнце падает уж без меня.
И отчаянный клич кораблей –
Не услышать уже из окна.

Что же, спросишь, останется мне?
Бег троллейбусов, ругань прохожих,
И в апреле шальная капель,
Что так нервы мои растревожит.

Город, где-то совсем на окраине,
Редкий луч желтоглазого солнца.
И зачем мне дороги бескрайние,
И зачем ночевать, где придется?

Будет день, по часам расписанный,
С крыш домов мне в ладони литься.
Сон спокойствием будет пропитанный,
Будет не на что больше злиться.

Будет дом всегда одинаковый,
Будет кто-то любить, но не сильно.
Любоваться не буду закатами,
Но зато буду выглядеть стильно.

И потянутся дни столетьями.
Нет, не счастлива буду – довольна.
Буду чай пить с мечтой о лете я,
Буду жить, наконец, спокойно!

- Как вы пишете?

- Это похоже на запись снов. Сон был живым и красочным, но стоит открыть глаза,
как он бледнеет и начинает ускользать, и, еще не проснувшись окончательно, тянешься к блокноту - схватить, поймать, удержать неуловимое, пока не ушло, не растворилось в ярком утреннем свете. Я пытаюсь раскодировать образ, подобрать имя картинке.
Бывают разные облака: у тех, что похожи на больших белых животных, видны четкие очертания, а некоторых словно и не существует вовсе. Тонкая пленка и духота.
Люди говорят «марево», операторы и фотографы используют термин «солнце в молоке»,
а я… начинаю задыхаться. Удушье и головная боль. Облегчение приходит с первыми каплями дождя, дождь приносит слова – стремительные, быстрые. Я чувствую себя пианистом, руки которого замерли над клавишами, еще секунда и он извлечет мелодию,
а ко мне придет слово. Удушье – это и есть предчувствие слова. И сон возвращается. Сначала он неясный, и я лишь улавливаю его легкое дуновение, записываю все, что приходит в голову. Затем вновь и вновь перечитываю написанное, и постепенно сон обретает черты, оживают картинки, герои начинают улыбаться, говорить, бороться, спорить, искать свою судьбу и дорогу. А я следую за ними. Так рождается история.
Это сон наяву. Все приходит как бы извне…

Слова

Когда можешь ощутить чужую боль или радость, как свою, - слова уже не нужны.
Слово – всего лишь форма. И восхищаться литературным языком все равно, что восхищаться красочной смесью на палитре художника. Важен холст, а не то, как художник смешивал краски. Да, и в книге важна идея – строка из нескольких слов, тезис теоремы, а роман – всего лишь ее доказательство. Сотни исписанных страниц, десятки героев, тысячи слов… - и все ради того, чтобы доказать, объяснить, быть понятым!
Когда вы смотрите в мир, вы не фокусируете свой взгляд на чем-то одном,
вы хватаете его в целом – тысяча образов реальности смешивается в сознании с тысячей образов из воспоминаний, снов, мыслей, чувств, ощущений…
Художник на закате пишет тоску по уходящему дню, а зритель способен разглядеть на картине лишь солнце, медленно садящееся за лес. И контакта не происходит.
Важна не форма, а обмен эмоциями. Искусство, по сути, и есть эмоциональный опыт человечества.

****

За улыбкой дрожь губ не спрячешь.
От грозы не спасает зонт.
И шепча молитву, ты плачешь.
Но она лишь набор из слов.

Двадцать первый

Гениальность в искусстве – есть право первого. Это напоминает университетский семинар, когда преподаватель задает всем один и тот же вопрос, а все студенты по очереди на него отвечают. Легче всего первому – самым простым и понятным отделается и получит свой плюсик. А двадцать первый – сидит, молчит, потупившись, и мучительно пытается вспомнить, что еще можно добавить ко всему вышесказанному,
не повторившись. «Ну что, Двадцать первый? Молчишь? Вот плюсик я тебе и не поставлю!» - глумится преподаватель, он-то знает, что тема давно исчерпана.
Этот преподаватель – вечность, а Двадцать первый – наш век.

****

На пороге зимы: бессонница,
Водка, боль и усталый вдох.
В снегопад небеса откроются
На пороге Земных эпох.

Сценарист небесный бездарно,
Сразу набело пишет жизнь…
И вот уже чья-то старость –
Не нашедшая в себе смысл.

Нелюбимые дети скитаются
По дорогам больших городов.
Сценарист от похмелья мается:
Вдохновенье его ушло.

Отсчитывают столетия
Часы над рабочим столом,
Хотел бы создать он гения,
Но пишет все о простом.
О том, что кто-то работает,
Кому-то рожать детей,
С житейскими их заботами
Истории – подлинней.

И образы словно сливаются
В одно земное лицо
Героями не рождаются
Зимой, на пороге эпох…

****

Я думаю, не стоит писать изнанку человеческой души. Люди и так знают о себе все.
Но вот сочинить им другую жизнь, сделать их теми, кем они могли бы стать…
если бы не страх, деньги, нелюбовь… (этот список каждый сможет продолжить сам).
Если бы не жизнь, в общем.
Искусство должно возвышать. Искусство не жизнь, но ее более совершенная копия.

****

Невозвратность прикосновений
Меж рингтонами будничных дней.
Снов преступных легкие тени
Соберу я в руку скорей.

И босою шагну на рассвете
По сверкающей льдом росе.
Но роса моя хлынет на ветки
Слезами несбывшихся фей.

И деревья безмолвно заплачут,
Провожая слепую луну.
Притворюсь, что иду наудачу,
Что узнала в лицо мечту.

Воскрешу ее и подкрашу,
Чтоб прощаться нам не пришлось.
Я поверю: терять не страшно!
И тогда улыбнется дождь…

Посильнее сожми травинку,
И в ладонь потечет белый сок.
Так стихи – мои половинки
Рассыпаю у ваших ног…

За вину мою и невинность
Мне прощенье дарует Бог

Прикосновение

- Старый парк. Я иду к тебе. И осень – синеглазая стриптизерша, не ведающая стыда, удивленно пожав плечами, сбрасывает красный бархат и золотую парчу мне под ноги.
Я – единственный, кто не оценит ее мимолетной, но такой обжигающей красоты,
потому что иду к тебе. Можно взять тебя за руку?
- Нет.
- Можно хотя бы легко дотронуться до тебя?
- Нет!
- Почему?
- Прикосновение рождает эмоции, эмоции рождают чувства, чувства – мысли.
Ты начинаешь мне сниться. Я засыпаю и просыпаюсь с тобой, ты садишься со мной
за стол, ложишься со мной в постель, идешь за мной в душ… Прикосновение – как якорь, который держит тебя. Маленький незаживающий шрам на сгибе плоти.
Жить становится невыносимо… Хотя и прекрасно! Это эйфория любви.
Но, порой, любовь невозможна, даже если вопреки всему. И тогда приходит боль, сожаление, пустота… Состояние ремиссии, ведь любовь это самый сильный наркотик.
Но наркоманы неизлечимы. Знакомый запах, звук, вкус.. и все – и душу, и тело, и жизнь - за новую дозу. Дозу эйфории. Да, с другим, по-другому, но по кругу, по кругу… Прикосновение – эмоции – чувства – мысли – сны – эйфория мечты – боль – пустота. Замкнутый круг. До последней дозы любви, пока не умрешь. Так, какая разница меня ты возьмешь за руку или ту, другую, что ждет чуть дальше по аллее на своем постаменте одиночества? Иди и не оглядывайся. Поверь, так будет лучше для нас обоих.
- Хорошо, я иду дальше. Мимо тебя, но по кругу - по кругу.
Эфемерность мечты. Пустота эйфории. Или все-таки остановиться?
- Не нужно. Меня здесь уже нет.

****

В доме твоем, где закат
И рассвет – всегда на север.
В доме твоем, где мечта
Умерла, и не во что больше верить.

В доме твоем, где без слез
Я плакать училась.
В доме твоем все всерьез
Строили – не получилось.

В доме твоем, где любовь
Между ненавистью и страстью
Заблудилась и ищет кров –
Перетерпеть ненастье.

В доме твоем теперь
Нет меня. И скрипит уныло
Не закрытая мною дверь.
Сколько раз я уже уходила!

В доме твоем циферблат
Утренним солнцем раскрашен.
В доме твоем зеркала
Хранят отражения наши…

В доме твоем тишина
Поминальные ставит свечи.
В доме твоем тень моя
Поселилась, пока я – далече.

В доме твоем – нет меня,
Путь в твой дом – бесконечен.

****

Не существует единственно верных правил бытия, их нет ни в одном своде законов,
ни в одной священной книге, ибо в мире есть только два регулятора человеческих поступков – боль и любовь. Испытав когда-либо сильную боль, ты никогда не причинишь ее другому, потому что познал ее вкус и цвет.
А любовь… Любовь – это кровь и вино твоей души, единственный путь искупления, и все прощается человеку, но лишь за любовь.

Отрывок из повести «Копия души»

Любовь – есть поиск копии души. Мучительная борьба с несовпадениями.
Вы никогда не замечали, как похожи старики, дожившие до золотой свадьбы,
друг на друга? Как две капли воды, которые стремятся слиться в одну.
Несовпадения - это не так уж и страшно. Мы любим в других не свое отражение, а то,
чего нам как раз не хватает. Трудно заметить в толпе человека, похожего на нас, но его противоположность всегда притягивает взгляд. И не так уж страшно вместе стареть и становиться одним целым. Ведь шагая навстречу друг другу, мы не только забываем,
кем были до этого, растворяемся в любимом человеке, теряя лицо и индивидуальность,
но вместе с тем мы утрачиваем и свое одиночество.

Мечтать!

Мечты должны сбываться.
И они сбываются. Но когда мы уже изменились и влюблены в другую мечту.
Мечты всегда опаздывают. Мы – убегаем, мечты догоняют. Но мы им не рады, как последнему гостю, когда в доме уже выпито все вино.
Мы зовем мечту и боимся, что она постучит в дверь. Мы ждем ее и запираемся от нее на все замки. У нас всегда есть причины не открывать ей сердце.
Представьте себе человека, у которого вдруг сбылись все мечты.
Что с ним произойдет дальше? Как ему живется ПОСЛЕ мечты, если в небе не загорится новая? Будет ли он счастлив?
Душа – это наши стремления, если ей не о чем будет мечтать – она умрет. Как птица, летящая над океаном, если сложит крылья – волны поглотят ее. Закон земного тяготения: все, что останавливается – ложится в землю.
Жить - значит мечтать и любить то, что еще не сбылось?

НО: Мечты, «которые должны сбываться», - порабощают. Я не чувствую ход времени. Я не живу, я заморожена в ожидании завтра, которое, возможно, и не наступит.

Сказка о мечте

Был у меня один приятель-романист с мечтой. Обыкновенная такая мечта, свойственная всем людям. Мечтал он о славе и о собственном доме «на островах в океане».
Мечтал писать романы, а вечерами сидеть у окна в кресле-качалке, курить трубку и смотреть, как солнце падает в море.
Но не везло ему: ни одного издателя не интересовали его романы. Он писал ни о чем, слишком сложными и длинными фразами. А главное, по словам издателей, не хватало сильной идеи, истории. Без нее можно просто запутаться в тонкой и изысканной паутине слов и забыть, с чего все началось и куда идти дальше.
Он продолжал писать в стол, как все непризнанные гении, а чтоб на жизнь хватало, работал продавцом в книжном магазине. Его сменщик за прилавком стал для него настоящей находкой: он умел слушать и сочувствовать искренне. Согласитесь, таких динозавров в наше время уже не встретишь. А слушал он не только моего приятеля,
все знакомые приходили жаловаться ему на жизнь. Он слушал внимательно, словно копил чужие истории, и были они для него настоящим золотом.
Однажды приятель мой, после отказа в очередном издательстве, сказал ему:
- Да провались она эта мечта! Не буду я больше писать, не верю я в нее больше!
Динозавр только плечами пожал.
А ночью к динозавру пришла Мечта. О чем они говорили - не знаю, но только на следующее утро собрал он все свои листки с накопленными историями и сам пошел в издательство.
Теперь у него свой домик с окнами на закат. И каждый вечер он курит трубку и смотрит, как солнце падает в море. А рассказы его читают не только у нас, их уже на несколько языков перевели. Интересные оказались истории, только услышать их нужно было уметь. Наверно, в этом и есть призвание писателя: не сочинять, а видеть и слышать, а главное – успевать записывать все услышанное и увиденное.
А Мечта … Она, как гордая женщина, разочаруешься лишь однажды и не увидишь ее более.

****

Жизнь – борьба. Как бы банально это ни звучало. Если человеку все дано,
и больше не за что бороться, он деградирует.

****

Любимые лица стареть не умеют…

****

- Что значит для вас любовь?
- Ничто, пока не любишь, и весь мир, когда влюблен.

****

Эта осень уходит в небо..
Нервный срыв – и ни слова бумаге.
Этот город, в котором ты не был –
Лишь преграда от ветра из камня…

С нами наши мечты постарели,
Наши промахи стали серьезней.
Я все также боюсь апреля,
А стихи превратила в прозу.
Я стою ровно посередине,
Позади меня - лишь дожди.
А когда-то все было впервые,
Птицы - белые корабли.

Сентябрит. Лихорадит душу.
На вопросы ответов нет.
Даже если слЫшать – не слушать,
Одиночеством меряю век.

И сама себе отвечаю,
И жалею сама себя.
Середина моей печали,
Вся она – целиком моя...

В доме моего демона

Мне снилось, что я в доме моего демона.
Я медленно шла по коридору, открывая двери в разные комнаты.
Первая комната хранила память моей детской. На столе - моя фотография: я с огромными бантами и каким-то смешным животным в руках. Я на ней улыбалась. И мое шелковое платье с рисунком в лошадку, в котором я ходила на утренники в детский сад, аккуратно разглаженное висело на спинке кровати. И мой лохматый тигр грустно вздохнул в ожидании, что его погладят по неуклюжей большой голове. На книжной полке – стихи Есенина, те, за которые меня так часто отправляли к психиатру. Девочкам должна нравиться Агния Барто, но никак не Есенин.
Я тихонько закрыла дверь и пошла дальше по коридору.
Телефонный звонок.
- Ты помнишь, зачем пришла туда? – спрашиваешь меня ты из телефонной трубки.
- Да, - неуверенно отвечаю я.
- Ты должна убить его, убить своего демона, - возвращаешь ты мне чувство реальности.
- Но подожди, - пытаюсь протестовать я: Этот демон, похоже, по-настоящему влюблен в меня, - и я открываю следующую дверь, описывая тебе, что вижу: Эта комната черного цвета, здесь мне шестнадцать лет. Моя школьная фотография, черные тени и лак для ногтей на туалетном столике, зубная паста, чтоб можно было превратить прическу во взрыв на макаронной фабрике (так мы тогда называли такие прически), браслет из лезвий, в шкафу – моя короткая юбка и черная куртка с заклепками. Кассеты с записями «Scorpions» и кожаная кепка «под Майна». На книжной полке – «Острова в океане» Хемингуэя, «Плаха» Айтматова и «Мы» - Замятина. Он воссоздает целые периоды моей жизни, тщательно, словно помнит все, как помню я сама. Он превратил свой дом в музей Имени Меня.
- И все равно тебе нужно избавиться от него. Убей его, слышишь? - спокойно и настойчиво повторяешь мне ты.
- Я не знаю, смогу ли… Я попробую, - неуверенно обещаю тебе я.
- Как ты думаешь, что будет в следующей комнате? – спрашиваешь ты.
- Наверно, там мне двадцать или двадцать пять. Там джинсы, видеокамера и компьютер. DVD диски – «Небо над Берлином» Вендерса и полное собрание фильмов Тарковского. На книжных полках - Борхес, Набоков, Сартр, Камю, Павезе, Ремарк… - я открываю дверь в третью комнату: Да, точно. И еще на столе рядами разложены фотографии: море, Париж, цветы, Прага, а вот наш с тобой медовый месяц, помнишь осень в горах? Я не смогу его убить, меня никто и никогда не любил так сильно…
- Если не убьешь его, этот проклятый фетишист будет каждое утро отрезать от тебя по кусочку и выставлять твою плоть за стеклом в своем музее, как экспонаты любви, - с отчаянием и злостью говоришь мне ты и бросаешь трубку.
Ты не любил меня так сильно, тебя никогда не интересовали мои школьные фотографии. Я направляюсь к последней двери. За ней – меня ждет мой сегодняшний день.
Из проема под дверью льется ровный солнечный свет. Я иду на свет, берусь за ручку двери. Странно, но я совсем не волнуюсь, дыхание ровное, в груди – тишина.
Я открываю дверь. Посередине пустой комнаты на высоком постаменте внутри стеклянного шара я вижу свое законсервированное в формальдегиде сердце.
Ты оказался прав. Теперь мое сердце бьется в доме моего демона.

****

Звезды ловили пригоршнями,
Отвергая тщету надежд.
Все мы были хорошими,
Как бывает толпа невежд.

Сила порока – в знании
Клеток, чтоб избежать.
Строить их – ваше призвание,
Ну, а мое – разрушать.

****

Причиняя боль, мы учимся любить.

****

Порой бывает, кровоточит нежность,
Как рана, открывается при каждом шаге.
Ее я зашиваю так небрежно,
И истекаю жалостью к больной собаке.

Но жалость с нежностью сплетаясь воедино,
Для сердца все же недостаточно горьки.
Есть пострашнее пытка для безвинных:
Терзанья неосознанной вины…

Вы ЭТО называете ЛЮБИТЬ?

 

Почему застрелился Хемингуэй?

Уже после Нобелевской, уже после виллы «на островах в океане»?
Его мечты сбылись, он был канонизирован еще при жизни, он стал великим писателем,
и ему – одному из очень немногих, было дано знать об этом.
Тогда почему?
Он всегда мечтал стать писателем, несмотря на то, что его собственный отец считал это несерьезным увлечением. Но он верил лишь себе, вспомните его «потерянный чемодан рассказов» («Праздник, который всегда с тобой») - не это ли доказательство настоящей мечты, настоящего упорства в ее достижении?
Тогда почему?
На самом деле все биографы, все литераторы, все критики и все, кто имеет хоть какое-то отношение к литературе, знают ответ, но молчат.
Ответ прост – одиночество. Одиночество и хемингуэевский «честный роман». Помните, как Томас Хадсон советовал написать «по-настоящему честный роман» своему разочаровавшемуся в жизни другу-писателю? («Острова в океане»).
Автобиографичны все романы Хемингуэя. Но вопрос – какой ценой?
Когда близкие люди рыдали у него на плече и требовали тепла, его рука тянулась к блокноту. И вскоре все эти слезы выливались в строки «самого честного романа».
И с каждым романом писатель становился все более одиноким. Вряд ли кому понравится, увидеть свою собственную душу, распластанную под типографской краской на страницах пусть даже самой гениальной книги в мире.
Кто-то уходил с ненавистью, кто-то с презрением, кто-то молча, не прощаясь.
Он застрелился оттого, что понял: на жертвенный алтарь «честного романа» он положил всех, кто по-настоящему любил его. И все ушли, остались лишь бессмертные строки.
А дуло любимого ружья в него направило одиночество смертного.

****

Большинство писателей, наверно, трусы. Мало кому по плечу исповедь Хемингуэя.
Он-то знал, что жизнь интереснее прозы. И всем, кто взял в руки перо, сел за печатную машинку или компьютер, есть что сказать – наболело. Но страшно сказать. Страшно посмотреть в глаза своему отражению, свои близким. Любой ценой избегая разоблачения, мы перетасовываем все, переворачиваем, а подчас и придумываем совершенно другую историю под боль, пережитую когда-то, чтоб уж точно никто не догадался, не узнал на страницах книги себя или, не дай Бог, автора. Искренность и есть синоним слова максимализм, она всегда идет рука об руку со скандалом, потому что на грани, не в толпе и не по правилам. Либо герой, либо изгой. Либо святой, либо преступник. Что по сути одно и то же. Кто такие святые? Раскаявшиеся грешники.
Я обманываю себя, обманываю их, чтоб не карали жестоко за нестроевой шаг.
Вот и приписываю ему, незапятнанному, только что сочиненному, рожденному этой ночью свои слова и поступки, раны, обиды, грехи... очищаясь и избавляясь.
Это для меня единственный путь к свободе от своего прошлого и от себя.

****

Неприкаянность цвета синего,
Одиночество в лунной комнате.
Прозвенит в тишине голос ближнего –
Зацеплюсь за него, как за облако.

Как живешь? Да, нет не исполнилось,
За меня свечи ставит город.
И мечты, словно дети безродные
Безнадежно по улицам бродят.

Корабли – мои белые птицы
Заржавели в порту от боли.
И теперь даже им не приснится
Океанского ветра воля.

Скажешь ты: Я сама придумала
Этот мир из причудливых линий,
А реальность - проще, уютнее,
Там никто не рисует синим…

Как бы ни было, если протянутся
Километры жизни меж нами,
Тишина пусть ночная взрывается
Иногда твоими звонками.

Ты похожа на осень…

Человеку дана лишь одна жизнь, и она невозвратна. В детстве ты мечтаешь гонять на мотоцикле, но, сев за руль, врезаешься в стену, и тебе уже не суждено преодолеть страх.
В юности ты собираешься посвятить свою жизнь изучению редких видов животных, но тебе говорят, что ученый – это не профессия. Влюбившись в полотна импрессионистов и разгадав последовательность мазков их стремительной кисти, ты проваливаешь вступительные экзамены в школу живописи…
Но ты не отчаиваешься. Ты идешь дальше: сочиняя, ты можешь стать, кем угодно, перевоплотиться, прожить все жизни, которые тебе недоступны, компенсируя потери и разочарования. Ты живешь в тысячи мирах одновременно, и тебе нет дела до своего.
А между тем тебе еще не тридцать, но почти. Ты похожа на осень: так же красива, но уже с предчувствием тлена, и когда кто-то улыбается тебе на улице, незаметно оглядываешься, опасаясь увидеть очаровательную нимфу за спиной. Нимфы нет и никогда не было, но ты постоянно ощущаешь ее незримое присутствие. Ты не похожа на нее, ты – другая.
Ты одинока, но больше всего боишься стать нормальной, быть со всеми и как все.
В конце концов, ты закроешь за собой дверь, чтобы уже никогда не вернуться домой.

****

Предрассветье ломает сны.
Смысла нет в черно-белом фрагменте,
Ощутить невозможность весны
В дней засвеченной киноленте.

Ощутить неподъемность век,
И беспомощность кончиков пальцев
Осознать, что СЕГОДНЯ – нет,
Падать и высоты не бояться.

Осознать безысходность дорог
И бессилие устремлений
Немощь мыслей своих и слов
И бессмысленность пробуждений.

И объять безнадежность побед,
И отнять у мечты своей строфы.
А потом, обернувшись в плед,
Заварить себе крепкий кофе.

Зачеркнуть невозможность весны
И начать в сотый раз все с начала.
Вернуть цвет в предрассветные сны
И поверить, что не устала.

Слова и образы

Есть люди, которым непременно нужно сочинять истории…
Только одни, когда им хочется что-то рассказать, выплеснуть свои эмоции, садятся за стол и пишут длинное откровенное письмо неведомому другу.
Со временем они становятся блестящими писателями.

А другие…
Они собирают друзей вокруг костра и рассказывают им невероятные сказки, пританцовывая и корча жуткие гримасы, придумывая на ходу образы и портреты.
Никто им не верит, но все-таки каждый ждет, что с ним вот-вот произойдет нечто необыкновенное.
Такие люди делают кино…
Кино мыслит образами, также как и поэзия. Сценарий ближе к рифме поэта, нежели к прозе романиста. Проза рождается в раздумьях и рассуждениях. Стихи или кадры из кинофильма приходят ниоткуда: из снов, шепота дождя, незнакомого, но волнующего запаха, чьей-то незаконченной фразы, случайно подслушанной за столиком в кафе.
Это то, что тебе не дано понять или доказать на страницах романа, но дано почувствовать и представить так же ясно, как лица самых близких тебе людей.

Проза – совершенная картина художника, стихи же или сценарий киноновеллы – всего лишь ее набросок. Набросок души.

****

Кино - самый прогрессивный вид искусства, ему недостает лишь запаха и тактильных ощущений. Ни музыка, ни литература, ни театр, ни любое другое искусство, требующее от человека эмоциональных затрат на создание мечты, не переживет двадцать первого века. Читая роман, вы снимаете свой собственный фильм в голове. Смотря на экран телевизора или киноэкран, вы просто считывали готовую, упакованную реальность, даже не задумываясь о том, как вас обманывают. Уставший от информации мозг
не способен ни на что другое. На каждой ступени развития общество что-то сбрасывает вниз, ибо тащить все наверх слишком тяжело. Мощь приобретенная – есть приговор романтике прошлого. Рано или поздно человеческая культура приходит
к «нулевому километру», ибо невозможно становится поглотить все, что создано предками. На рубеже веков мы ее обнулим, и все великие имена канут в лету.
И вот тогда создавать реальность будет позволено всем!
Ведь каждый из нас хоть раз в жизни, но заглядывал за облака, испытывал трепет влюбленности или страх падения. А у страха, как и у влюбленности, - миллиарды оттенков (хватит на всех), беда лишь в том, что человеческий глаз способен воспринять лишь сто пятьдесят тысяч. Каждому из нас есть, что сказать миру.

****

Белый - Марине Цветаевой

Безутешность в пустых глазницах окон…
В твоем доме разорвана связь времен:
Вскрытой болью скрипят половицы,
С запыленных зеркал неисполненным сном
«Warum?» не звучит – струится…
Твоей лестницей в лето
Иду сквозь ненастья.
Родиться поэтом –
Не грех, и не счастье
И надо мной – твои облака,
Словно безжизненная рука.
Падаю в небо. - Не испугаться!
Вновь говорю себе:
И не остаться…

В доме из белого камня стена.
Бога там нет, есть лишь петля,
Но заслужить ее я не смогла.

«Бог не в домах из камня и дерева,
Он – в нас самих» - я в это поверила.
Падаю внутрь себя.

Но там, как в колодце -
Темно и холодно
Эхом не отзовется
Душа – замурована.

Я – перетянутая струна,
Лопнет, заменят на новую.

Я не одна, но не понята
Любят меня, как постороннюю.
Не началась – не закончилась.
Каждое слово – обрывок мечты.

Родиться поэтом позволено
Все потерявшим в начале пути…

****

Есть книги, которые человек способен прочесть лишь однажды, но запомнить на всю жизнь. Шрам, вырезанный в памяти. Вечная боль в сердце. Может, в этом и есть отличие великой литературы? Наверно, писатель должен страдать, ибо счастье – бесплодно.

Писатели

Когда-то все писатели были обычными людьми со своей, наполненной печалями и радостями жизнью. Но им этого не хватало. Они начали сочинять. Проживать тысячи чужих жизней, навсегда утратив свою - уникальную, единственную, неповторимую, несбывшуюся, непрожитую...
Я пишу, потому что это держит меня на плаву. Когда жизнь становится непереносимой,
я могу сочинить себе другую. Я ухожу, потому что там я могу любить. Я - человек без оболочки, и все, что вокруг – уже внутри меня. Видеть мир по-другому не только великий дар, но и великая боль. Если не запирать своих демонов внутри бумажного листа, можно сойти с ума. Я – сосуд, ежесекундно наполняемый водой, и если ее не вычерпывать,
вода хлынет через край.

****

Долой цинизм! Вечность не оценить и не измерить.
В общем-то, все великие банальны до невозможности. Ибо банальность и есть истина.

****

Искусство – всего лишь реклама или, если угодно, пропаганда.
Возлюбил бы мир Джоконду, не будь она первой картиной, похищенной из Лувра?
Где был бы Кафка без Макса Бродта?
И кем остался бы Блейк без поэтов-символистов?
То-то.

****

Поселившись в больших домах, становишься ниже ростом.
Мельчает жизнь – измельчается искусство.

Перчатки для стильных

«Перчатки для стильных», - написано над дверью магазина.
То есть стильные достойны тепла, а нестильные должны ходить без перчаток,
так получается?
Я – не стильная, но у меня мерзнут руки, и мне нужны перчатки.
Иду в другой магазин, читаю вывеску «Только для стильных». Еще и «только».
Черт возьми, надо быть стильным, иначе останешься без перчаток.
Скоро зима, и руки начнут отниматься от холода.
Покупаю глянцевый журнал и включаю телевизор. Там тысячи голосов хором учат меня: чтобы быть стильным, нужно много зарабатывать. Чтобы много зарабатывать, нужно работать, работать и работать.
И я забываю, что облака бывают похожи на белых коней,
склонившись над компьютерным столом в похожем на больничную палату офисе.
Я работаю, я зарабатываю.
А по телевизору мне с утра до вечера твердят, что если я буду много работать,
то стану миллионером или кинозвездой.
Мне - 30, мне 40, 50… Но я – не кинозвезда и не миллионер.
Я пускаю себе пулю в лоб.
И ведь подумать только, мне всего-то навсего были нужны перчатки,
потому что зимой у меня мерзнут руки.
И когда-то давно я верила, что небо – это пастбище белых коней.

****

В маленькой комнате с окнами в небо
Сердце, не требуй белых ночей!
Пусть только кони небесные белые
Спят на ладони раскрытой моей.

Я не люблю этот цвет. Слишком часто
Боль моя белого цвета была.
Жаль, сплошняком в переулках Арбатских
Белым – картины, на раме – цена.

В маленькой комнате с окнами в грозы
Все перепутано завтра-вчера.
Раньше меня не любили в прозе,
Ну, а теперь не любят в стихах.

****

Творчество – как любовь, физическая потребность организма.
Хотя я не отрицаю, что большинство людей проживут долгую и наполненную жизнь
– без любви. Но можно ли ее считать счастливой?

****

Мои герои? Нет, их придумала не я. Они приходят сами, всегда внезапно, но всегда вовремя. Когда их ждешь, когда они нужнее всего.
Они похожи на воспоминания. Воспоминания тех, кем я была когда-то. Может быть, в другой жизни. Вот почему я верю в реинкарнацию, ведь у меня уже есть доказательства.
Они, мои герои – и есть мои доказательства. Все они – прежняя я.

****

А за плечами – купола церквей
Я знаю, в моем доме не погасят свечи
И будут ждать случайной весточки скорей,
Молясь своим Богам о новой встрече.

Быть может, кто-то тоненько вздохнет,
Взглянув, как утекает время с циферблата,
Но только у меня есть тысячи дорог,
Помимо сотни, пройденной когда-то.

****

Искусство и искусственность. Подбор однокоренных слов с противоположными значениями… Как поиск себя. Раздвоение личности. Я разрушаю и создаю.

****

Грязный уставший город
Из ливня по капле пьет.
Надышишься красотою,
Теряя за вздохом вздох.

Дождь – это твои мысли,
Смещенье календарей,
Шаги по краешку жизни
Неслышные феи твоей.

Временем фея с портрета
Смотрит на дно веков.
Сине-зеленое лето
Близ Патриарших прудов.
Солнечный луч на рояле
Белом, как облака
В сине-зеленые дали
Музыка льется нежна

Жаль, что волшебник создавший
Иллюзию прожитых дней,
Мечтою своей надышавшись,
Не сможет притронуться к ней.

****

Я уже в детях безошибочно угадываю других или (давайте по-честному, ладно?) избранных.
Такие дети никогда не участвуют в командных играх, и за глаза их называют одиночками и эгоистами. Но я знаю, что они хранят в себе бесценное сокровище и в суете могут все расплескать, разбить, потерять. Такие дети никогда не участвуют в соревнованиях, потому что к финишу придут последними.
Избранному важно остаться последним, - это значит путь в вечность.
В споре эпох побеждает тот, чье имя произнесут после всех, так оно никогда не забудется.

****

Лица людей бывают красивы, а бывают безобразны, как и души.
А бывают те, что невозможно запомнить – никакие. Хотя все вокруг утверждают, что каждый по-своему красив и уникален. Только это ложь!
Не каждому суждено создать форму Вечной весны подобно Родену. Все дело в глубине чувства. Некоторые просто поверхностны, не способны накопить то глубокое,
чем действительно стоит делиться.

****

Слова должны караться более жестоко, чем поступки, ибо порой слово несет в этот мир неизмеримо большие разрушения, нежели действие.
Ложь – самый страшный грех, ибо лежит в основе всех остальных.
Собственно, чем же тогда сочинительство отличается от лжи?

****

Крылья бабочки смочит дождь,
Хочешь, я расскажу тебе сказку
О судьбе одной, где все – ложь,
Где ни капли тепла, ни ласки?

Дом стоит у дороги. Ночь
Распахнула над ним объятья
Крылья бабочки смочит дождь,
Только в дом ей не достучаться.

Не горит уже в окнах свет,
Дом один, на краю Вселенной,
Сил лететь у бабочки нет,
Но кому до нее есть дело?

Эта бабочка чья-то душа,
Не нашедшая в мире приюта,
Ищет свой она свет из окна,
Но лишь дождь прекратит ее муки.

Крылья бабочки смочит дождь…
Ты не любишь грустные сказки?
Но тогда чего же ты ждешь?!
Не жалей ни тепла, ни ласки!

Но закроешь окно, я знаю.
Все мы слепы к страданьям других.
И однажды, судьбу проклиная,
Будешь плакать у окон чужих….

Воспоминания

В этом мире ничто человеку не принадлежит, кроме воспоминаний. Память – единственное, что невозможно у тебя отнять. В воспоминаниях ты всецело властвуешь над временем. В воспоминаниях ты можешь ежесекундно быть рядом с любимыми людьми, даже если они уже далеко от тебя, даже если их давно нет в живых. Наша память – это волшебный дар, путь в вечность. Это наш маленький Рай или Ад, смотря кто на что способен. Поэтому рядом с абсолютно счастливыми людьми ходят безраздельно несчастные. Счастливые живут в Раю самых светлых воспоминаний, несчастные жарятся на огне собственной злой памяти.
Я помню все, каждую нашу встречу, словно моя жизнь – бесконечный кинофильм в голове. Каждую деталь – черточку, родинку, царапинку, приятную на ощупь фланелевую рубашку… - бережно храню в копилке памяти. Именно воспоминания дают силы подниматься после падений и идти дальше, несмотря ни на что. Воспоминания продолжают любить и заставляют меня делать то же самое.

По кругу

Дождь… и лето словно приснилось.
Тени греются у огня.
Старый пруд, зарастая тиной,
Ловит звезды в ладонь камыша.

Снег … и осень уже разделась.
Подо льдом стонут души звезд.
Не поэтом мне стать хотелось,
Да и проза, увы, не всерьез.

Ветер… плачет зима капелью.
Снеговик – черный страж двора.
Я уже не боюсь апреля,
Не отнимет никто «вчера».

Солнце… плод весны скороспелый
Сорвала уже лета рука.
Часы встали. Но путь их стрелок
Навсегда сохранит циферблат.

Все по кругу…жизнь только снится.
Разбудите скорей меня!

Фонарь-верлибр

Фонарь на даче моей
влюблен
в Луну

она высоко
а его люди создали
с опущенной головой
освещать землю

она прячется
за обрывками облаков
он тянется к небу лучами

но лучи – падают вниз
и достаются грязной луже
и мне

я все думаю
когда же он перегорит наконец
и перестанет стараться
невозможное сделать возможным

«Когда ребенок был ребенком»*…
…он был невероятно жесток, ибо любопытство, порой, по незнанию, доходило в нем до садизма…
*Вим Вендерс. Wings of Desire (Небо над Берлином)

Опровержение тройственной формулы бытия В. Набокова

В романе «Дар» Владимир Набоков указал на тройственную формулу бытия человека: невозвратимость, несбыточность, неизбежность.
Наверно, каждый по-своему, но пытался придумать ей опровержение.
Итак:
Невозвратимость.
Возвращайся туда, где было светло, хорошо и радостно, как можно чаще, хотя бы мысленно, ибо круг – не порочен, и счастье – есть жажда повторений.
Несбыточность.
«Идите! Пока человек в пути, у него есть вера (цитата из Библии)»
Неизбежность.
Следуй своему внутреннему «сердечному» барометру, а не общественным нормам, и он поведет тебя неведомыми никому (даже тебе) путями, и неизбежность будет обманута.

 

11-я заповедь

Однажды мне пришлось присутствовать в церкви при отпевании человека, которого я не знала при жизни (дальний родственник, дань уважения, ритуал, традиция…). Когда горя нет, неизменно начинаешь наблюдать за теми, у кого оно есть. Что есть для людей вера? Неужели кто-то ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верит в то, что «мы расстаемся, чтобы встретиться уже навсегда»? Маленький человечек размахивал кадилом и шептал странные слова, плакальщицы тоненьким голоском пели о загробном мире. Я смотрела на них и думала, что для них это такая же работа или призвание. Они верят, но… Каждый день они приходят в церковь, и все повторяется снова, снова и снова. Повторение вносит обыденность в священнодействие, превращая его в обязательный ритуал.
Я выросла в семье атеистов, в девятнадцать лет приняла крещение, в двадцать восемь после прочтения (штудирования, я бы сказала) Библии потеряла нательный крест. И вместе с ним веру.
И тогда на отпевании я стояла и думала, что крещение было самой большой ложью в моей жизни. Все происходящее напоминало театральное представление. Мы не встретимся, потому что нет ничего за пределами смерти. И они это знают, но… верят, что это не так.
Почему нет одиннадцатой заповеди?
Потому, что она бы звучала «Не лги!». Человек боится смерти и обманывает себя. Самая красивая и самая страшная ложь – во спасение.
Поймите меня правильно, я не протестую против веры, я, наоборот, пытаюсь ее обрести. Или все уже безнадежно, потому человек либо знает, либо верит?

Бродский и «мыльная пустота»

Был одинокий период в жизни, когда клубная жизнь и разговоры о гаджетах уже надоели, а заменить их было нечем. Когда пытаешься читать людям стихи, они отворачиваются от тебя со странной брезгливой гримасой, словно ты подхватил какую-то постыдную заразу. И продолжают обсуждать гаджеты…
Я отправила стихи по почте в Литературную газету, и меня пригласили посетить редакцию.
- Опубликуем в разделе «Антология», где молодежь неоперившуюся печатаем, - сказали мне: Но для этого необходимо посещать наши литературные вечера. А то слушателей совсем нет. Сами пишем, сами читаем.
Пришла на литературные чтения, соврав на работе, что трубу прорвало дома. Люди собрались разные: от редакторов той же литгазеты и непризнанных поэтов с извечной фразой «Поди попробуй - заслужи Дантеса!» до депутатов, которые сетовали, что, мол, вместо того, чтобы думать о судьбах России на совещаниях, пишу любовную лирику в блокнотик.
Вызвали на круг. Прочла что-то детское из разряда «Я люблю! и в шампанского брызгах вижу твой чистый внутренний свет».
- Шампанское, говорите, - усмехнулся Лев Котюков (бессменный редактор литегазеты): Мы тут горькую пьем. А она с шампанским! Ты – не поэт, ты поэтесса (иронично). И вообще, бросьте вы свою Цветаеву. Бродского нужно читать. БРОД-СКО-ГО!
Бродский перевернул многое. Но не о нем сейчас речь, точнее не о гении поэзии как таковой, а о чувственности. Есть у него одно стихотворение «Дебют».
… «и пустота, благоухающая мылом,
ползла в нее через еще одно
отверстие, знакомящее с миром».
То есть про «ключ, ошеломленный первым оборотом» все понятно. Но как мог мужчина ОЩУТИТЬ то, что ему не дано ощутить от природы?
Мне было тогда шестнадцать. А когда девочке шестнадцать, единственное, о чем можно думать, так это о том, как поскорее стать женщиной, разрушить стенку, преграждающую путь в этот мир. И неважно, кто он, хоть первый встречный. Ночь, море, пляж. Когда я вошла в воду и поплыла, то почувствовала себе сосудом, заполняющимся водой изнутри. Воды было столько, что казалось, сейчас утону…Прошло много лет, но ощущение осталось.
А Бродский смог это почувствовать внутри себя. Потому что поэт – вне пола, вне возраста, вне времени и пространства. Он сосуд, переполняемый энергией, хлещущей из бытия и наполняющей вечность.

МОСКВА. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Боль - есть доверие. Учись падать!

Тончайшие капилляры моего больного сердца синими резными виньетками выписывали твое имя еще задолго до моего рождения, в утробе матери.
Поезда гудели, шептали, кричали и плакали на манер чеховских сестер «В Москву!
В Москву!»
Я долго скиталась, не смея поверить в тебя. Но ты дождалась. На первое наше свидание
на Ленинградском вокзале ты явилась в дорогом норковом манто, под которым не было ничего. Босиком по свежему снегу. Ты повезла меня в самую дорогую гостиницу, но отдалась мне прямо в такси. Не удержалась. Я понимаю тебя, это был твой ход белыми. Ты научила меня летать из окна «маленькой комнаты с окнами в небо», «кони небесные белые» спали «на ладони раскрытой моей». Ты дала мне все: деньги, любовь, признание…
А потом ты ударила меня впервые. Смешно, но я так люблю тебя, что уже даже не помню, как это было. Помню, лежала на заплеванном грязном асфальте, и кровь текла по губам, по подбородку, по шее, замочив единственную дизайнерскую рубашку. Ты смеялась – звонко и нестерпимо холодно. Ты говорила: «Вставай, всегда есть выход. Даже из безысходности». И я упорно пыталась подняться: сначала встать на колени, затем, оперевшись о скамью или дерево – на ноги, чтобы, шатаясь, уйти от тебя навсегда
по аллее.
Но знаешь, что? Я всегда возвращалась. Ты настигала меня везде: в моем родном городе, на Мальте, в Париже, Питере, Амстердаме, Берлине, Праге… Меня не спас от тебя даже мой Белый город. Ты никогда не замечала, что умеешь быть покорной, молчаливой и тихой, когда хлопьями падает снег? Ты умеешь подражать МОЕМУ Белому городу!
Уже на третий день путешествия и разлуки с тобой я начинала скучать по бульварному кольцу – твоим аллеям, прудам, тихим улочкам и паркам... Ведь ты – единственное,
что у меня сбылось в жизни. И я возвращалась, начиная все с первого снега.
А ты промываешь мне раны, накладываешь швы, клеишь пластыри…
Да, ты хоть знаешь, сколько раз ты роняла меня навзничь, легко подставив подножку?
И била снова и снова тонким стальным каблуком по лицу. Это ты приучила меня носить маски и пользоваться тональным кремом, чтобы умело скрывать боль. Но скажу тебе: «Бей еще! «Все, что не убивает, делает меня только сильнее». Это не мазохизм, а тяга к преодолению. И это потрясающее чувство, когда затягиваются шрамы, а под лопатками сладко чешутся новые, только что оперившиеся крылья! И я снова лечу за тобой по бульварному кольцу.
Хотя Патриаршие мне нравятся больше – твой самый нежный изгиб. Место моей силы.
Я вгрызаюсь в тебя и пью ледяную чистую кровь, мешая ее с глинтвейном в разбросанных по окрестной Бронной кафешках. Я пью и знаю: тебе хорошо со мной. Ведь я – лимита.
Не дочь, не жена, всего лишь любовница, полукровка. Но я не скрываю своего положения, не стыжусь и не жалуюсь. Я НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ! Только лелею мечту, что когда-нибудь куплю тебя с потрохами. Дай только срок, я знаю, что смогу это сделать.
Есть планы… И ты, конечно же, мне в этом поможешь.
А пока каждый месяц я, уходя из дома, не говорю, куда и зачем. Меня даже не спрашивают уже, ведь доверие – самая прочная веревка на свете. Но я все же смотрю на дома близ Патриарших, выбираю окно, проникаю в комнату и … мысленно крашу стены в черный цвет. Мечта – только для меня одной: комната бывшего Сталкера с черными стенами, высоким потолком, картинами и старым проигрывателем виниловых пластинок, как у Кайдановского ПОСЛЕ, но на Патриарших, чтобы можно было кормить лебедей.
И в этой комнате - желание все с себя снять… И тогда ты больше не сможешь меня ударить. Ведь ты – единственная, кого я любила и кому по-настоящему преданна.
Так глубоко, что уже не уйти, не вырваться, не изменить и не умереть никогда.

ОПУБЛИКОВАНО В ЛИТЕРАТУРНОМ ЖУРНАЛЕ «ПРОЛОГ»

РОЗОВЫЙ САД

- Я хочу тебя насовсем. Мне недостаточно голоса.
- Боюсь, это невозможно. Но пойдем со мной в розовый сад. Видишь розы: красные, белые, розовые, желтые… Какая тебе нравится больше?
- Красная.
- Вот нож, срезай.
- Ты пытаешься предупредить о шипах и ранах?
- Нет, что ты! Розы – беззащитны, максимум маленькая ранка на ладони – зальешь йодом, и сразу заживет.
- Тогда о чем?
- Мы придем к тебе домой и поставим ее в банку на окно. Как думаешь, сколько ей потребуется времени, чтобы завянуть? День, два, неделя? Знаешь, сколько раз у меня на окне прорастали розы? Вот уже десять лет каждую весну они пускают свежие побеги, а я пытаюсь пересадить их в горшок и вырастить. Но через несколько дней они умирают. Розы не растут в горшках на окне.
- Зачем так сложно? Можно выкопать взрослую розу с островком земли и вместе с корнями.
- Выкапывала. Росли, но не цвели. Даже покупала в цветочном магазине готовые горшочки с розами. Но декоративные розы похожи на шиповник, они маленькие и тоже рано или поздно перестают цвести и погибают.
- Тогда что же делать?
- Розы хороши только в саду. Только там они каждую весну оживают и просыпаются. Но тебе придется возвращаться туда снова и снова. Ведь, если на них некому будет смотреть, то и сад потеряет цвет без новых бутонов.

МИР С ПОЛОТЕН СЕЗАННА

Извлекли осколок из глаза, я больше не Кай.
- А что со зрением? – спросила врач.
- Все в порядке, - отвечаю.
- Нет, уж давайте проверим, - настояла она: Вон, в том белом окошечке что видишь?
- Белое окошечко.
- Но там цифры! Наденьте очки и походите по коридору больницы…
Как вы живете в этом ужасном мире?!!! Как внутри фотографии неумелого школьника: резкие углы, аляповатые безвкусно яркие краски, надписи – повсюду!
И как нагло люди смотрят друг другу в глаза и не только! Ощущение такое, словно раздели на площади…
Мой мир укутан легкой дымкой импрессионизма, он в приглушенных тонах, он - без резких очертаний… Я чувствую себя Ангелом: я повсюду и со всеми, но одновременно меня и нет, я – в другой преломленной реальности, где меня никто не найдет, где я чувствую себя защищенной. Прекрасно быть неуловимой!
Шоковая терапия: две минуты в вашем мире я безумно скучала по своему. Это все равно что сравнивать музыку Вивальди и царапание гвоздем о стекло!
Как прекрасно потом тонули в снежной пелене и размытых бликах разноцветных огней Патриаршие! Как мягок был отблеск свечи на столе в любимом кафе на Бронной под оплывающе тающий саксофон!
Как жаль, что я – не художник! Интересно, Сезанн тоже плохо видел?
Пожалуй, запатентую идею новых очков, чтобы показать вам мою преломленную реальность, где все чуть размыто, неясно, призрачно…Мир, сошедший с полотен Сезанна.

 

LYTDYBR МОИХ ПРОТИВОРЕЧИЙ

Спор 1. Расставание после жизни или Встреча после смерти?

«Влюбленные и умирающие держат путь на Запад,
чтобы остановить время”.
“There’s no time for us, there’s no place for us”.
Freddie Mercury. Who wants to live forever

Благодаря развитию науки в области крионики и нанотехнологий, большинство ныне живущих людей имеет шансы на личное физическое бессмертие.
Если человек хочет жить вечно и «каждое поколение хочет быть последним» - это эгоизм?
В конце концов, Ад – всего лишь курилка с выключенным светом, а Рай… там всегда хорошая погода, все в белом и скучно!!!! до жути («атмосфера как в приемной у дантиста»).
«Если наука продлит человеческую жизнь хотя бы лет на триста, религии отомрут за ненадобностью» (то ли Ю.Мамлеев, то ли еще кто сказал, не помню).
А что останется? Чем быстрее мчится автомобиль, тем менее четкий пейзаж за окнами.
Не потеряет ли ценность человеческая жизнь, как таковая, т.е. способность ей восхищаться так, как это мы сейчас делаем, когда каждый день, как последний.
Ведь чем больше у тебя времени, тем меньше ты успеваешь сделать…
Мне глубоко плевать на общество и научно-фантастические преобразования его настоящего и будущего. Меня интересует каждый конкретный человек, а точнее, как он это переживет, что будет чувствовать при этом. «Человек – самая великая тайна на свете». Ф.М. Достоевский.
Я мысленно ставлю памятник Питеру Гринуэю за его утверждение, что «существуют лишь два предмета, о которых стоит снимать фильмы, - секс и смерть». Только эти две силы – Эрос и Танатос толкают вперед этот мир и питают человеческую душу, остальное все – придумано, посторонне и потусторонне. Все остальное – всего лишь сублимация и перевоплощение. Только эти две силы порождают весь спектр человеческих эмоций во всем его разнообразии… И то, и другое – внутри, а не снаружи.
К примеру, искусство питает любовь; науку, политику, бизнес … – страх смерти, страх уйти неузнанным.
Теперь, глубоко вздохнув, я смогу спокойно посмотреть фильм «Сталкер», то есть фильм, а не комнату. Теперь я знаю, что меня ждет, если я туда войду. ОТВЕТ. И я войду, даже если это грозит безумием.
Зачем человек живет? На все должна быть причина. Человечество продлевает себе жизнь, чтобы ответить на этот вопрос. То есть ДОЛЖНО ОТВЕТИТЬ, иначе нет смысла продолжать идти, если в конце пути все та же пустота. Ведь все относительно, кому-то и пятьсот лет жизни будет мало, а кто-то уже в двадцать семь уходит, не прощаясь, как Джим Моррисон.
Хотя, возможно, обретя бессмертие, человек запросто может превратиться в сытое животное. Ведь если живешь долго, зачем оставлять что-то после себя? Культура и искусство как послание потомкам умрет.

P.S. Судя по вышесказанному, я принадлежу к той когорте индивидуалистов, которые единожды соединив 4 точки 3 линиями, вышли за пределы листа, внезапно осознав, что никто и ничто, кроме них самих, более не будет влиять на их жизнь…

U.P.D. Льет дождь при морозе минус пять... Бабушка приходила ночью во сне, просила вычерпать воду. Она умерла давно. Мне часто приходилось бывать в церкви при отпевании, кидать горсть земли на крышку гроба. И как любому, кто познал вкус жизни, смерть кажется чем-то неестественным и отвратительным. Но если те, кто любит меня, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верят, что там "мы встретимся навсегда" и во весь этот религиозный бред, боюсь, у меня нет права лишать их надежды. Ведь человек живет ради другого человека. Единственное оправдание бытия в том, что один человек делает счастливым другого. Иного объяснения я не вижу, и не смогу увидеть, если придется привыкать к земле... Там ледяной дождь не кончается. Там холодно.
Утром в метро вычитала у Довлатова: «Противоположность любви – не отвращение. И даже не равнодушие. А ложь. Значит антитеза ненависти – правда»

 

Спор 2. Шекспир или душистый горошек?

В нашей школе за такое били, причем больно, не уронив ни слова…
Илья Лагутенко. «Поспи рок-н-ролл, поспи»

– Открываю журнал «Воздух», читаю длиннющий рассказ о …душистом горошке. Мысленно спорю с автором. Да, ты филигранно, мастерски, пронзительно, прекрасно… пишешь. Я даже чувствую запах цветения, вижу резные бортики балконов, туго вплетенные в косы ветвей …Но вот только - О ЧЕМ ты пишешь? Достоин горошек такого садистки пристального внимания и разглядывания – на 5(!) страницах? А слабо «Ромео и Джульетту»? Да, конечно, уже было. У Шекспира. Но Шекспир ведь тоже спер идею у Овидия - кто об этом помнит сейчас? И ты не думаешь, что можешь написать совершенно по-другому – современнее, а главное – лучше? Боишься не выдержать сравнения?
Мне кажется проблемы наших современников в том, что, задавленные авторитетами прошлого, они не верят ни себе, ни в себя. И тогда остается… Что ж, тогда пиши о душистом горошке. А я пойду к мосту…
– Давай. У тебя, похоже, как у кошки, 9 жизней. Прыгай! Все равно ведь вытащат. Только Шекспир не прыгал с мостов, не ходил босиком по стеклам, не нюхал белый пепел. Он черпал изнутри – из себя, а не снаружи, и не на бегу - в погоне за острыми ощущениями, а в тишине и недвижимом молчании. Хотя, может, я и ошибаюсь. Ни один человек не рискнет объявить, кто писал под псевдонимом Шекспир - безграмотный бард из Стрэтфорда-на-Эйвоне или граф Ратленд, а то и вообще доказывается королевское происхождение Шекспира-Марло… Одно я знаю точно: пишут изнутри.
– Изнутри? А что там такое особенное ВНУТРИ?
– Разум… чувства… любовь
– Любовь? Ты знаешь, что это такое? Чтение мыслей на расстоянии? Температура 37,5 и химическая реакция в крови? Копия души? Когда, наконец, чья-то рука позакрывает все форточки, из которых сквозило одиночеством? Ты знаешь ответ? Это все равно, что попытаться ответить на вопрос, как выглядит Бог. Я могу лишь иллюзорно ощутить (даже не испытать вживую): затуманенное сознание, больная душа, преломленная реальность, патологическая зависимость и падение …как от кокаина.
– Тогда один путь: закрыть глаза и - в никуда по белой дороге…
– …А с небес пусть падает белый пепел …

P.S. Это не снегопад – это сон… И даже не белые бабочки за окнами крыльями машут, а огромные белые птицы. Постапокалипсис

Там же в метро у Довлатова о самопроизвольном возникновении сюжетов: «Литература предрешена. Писатель не творит ее, а как бы исполняет, улавливая сигналы. Чувствительность к такого рода сигналам и есть Божий дар»

U.P.D. В кафе за столиком у окна - двое, по возрасту – мои родители. Сажусь за единственный свободный – тоже у окна, рядом с ними. Они громко разговаривают… о комнате Сталкера.

Он: Только самые сокровенные желания исполняются. Ты хотела свободы? Ты ее получила.
Она: Я всегда хотела быть идеальной и быть везде, и чтобы всем было хорошо.
Он: Идеала не существует, если быть везде – то нигде. Если у человека заниженная самооценка, он перестает делиться энергетикой, перестает отражать. Нужно освободить себя…И делать то, что хочешь, а не то, что от тебя ждут.
Они издеваются! Не могу прикурить, дрожат руки. Знакомый официант тут же подлетает ко мне с зажигалкой, с удивлением глядя на работающую мою…
Похоже, мне было слишком уютно в моем выдуманном мире, и реальность начала на меня охоту. И все выдуманное каким-то странным образом начинает осуществляться. И как у Замятина в «Мы»:
«…плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот - видите, и щурим глаза от солнца… Только на поверхности, только секундно. Но представьте - от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней - все проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир… И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это - впитывает, и от всего след - навеки. …Однажды вы услышали: в тишине упала капля - и вы слышите сейчас…»
После моей повести «Дом на усталость» под колеса машины попал очень близкий мне человек.
Все. Ставлю точку. Первую половину жизни училась говорить людям то, что они хотят услышать – вышло только хуже. Оставшуюся буду учиться молчать.
Туман. Таксист высадил не на том перекрестке. Решила срезать по дворам и заблудилась… Смешно, после шести лет жизни в одном месте не найти дорогу домой.
Ставлю многоточие…

 

Спор 3. Разрушать или создавать реальность?

«Все самое очаровательное в природе и искусстве основано на обмане».
В. Набоков. «Дар»

(далее по тексту: «...я все это так перетасую, перекручу, смешаю, разжую, отрыгну… что от автобиографии останется только пыль, но такая пыль, конечно, из которой делается самое оранжевое небо»

Когда читаешь литературу современников с присутствием дат и цифр, неизбежно начинаешь ловить себя на мысли: «А что в это время происходило со мной?». И, как ни странно, некоторые параллели вдруг начинают пересекаться. Это как соединить 4 точки 3 линиями и выйти за пределы листа. Проблема лишь в том, что одновременно с этим приходит сознание того, что прошлого не существует. То есть оно есть лишь в воспоминаниях, которые рисует настоящее. Прошло время, человек изменился, изменилось отношение к прошлому, а, значит, и воспоминания.
Начинаю понимать героя Джорджа Оруэлла, который пошел на все ради того, чтобы сберечь свое время, оставить воспоминания неприкосновенными. Для этого он и завел дневник – прошлое можно изменить, но не задним числом… «Двоемыслие. Если убедить себя, что 2х2=5, то так оно и будет, ведь реальность существует лишь в твоей голове».
Мой собрат по перу в журнале «Новая литература» - Игорь Белисов в сборнике повестей «Счастье неизбежно» произнес одну фразу: «Моя душа – это дом без дверей»
– Так все открыто, что все уже давно вынесли? – мысленно спросила я.
Автор ответил страницы через три: «Я, как в танке: никто не войдет, и я не выйду».
У Милана Кундеры в романе «Бессмертие» есть замечательная строчка о том, что жизнь человека можно выразить метафорой. Вот только метафора в каждом прочтении приобретает иное, порой, даже противоположное значение.
Похоже, я – человек без прошлого. У меня все в метафорах, которыми верчу так, как хочется, а потом все просто уходит из памяти. Может, поэтому такой туман за окнами?
Чтобы не испытывать чувство вины, я создаю несколько параллельных реальностей. Из той, где оступился, можно сбежать сразу в другую. Главное здесь: покрепче запирать двери и никогда не делать дубликат ключа…

P.S. Иногда мне кажется, что большинство ключей я уже потеряла…
Город за окнами тонет в тумане…
U.P.D.
– У тебя вид, словно ты который день уже ведешь внутренний диалог с самой собой, и, судя по лицу, проигрываешь… А еще рухнула твоя книжная полка над кроватью. Хорошо, что днем – никого не убила…
Пустая стена. И только маска из моей свежеиспеченной коллекции (совсем недавно задавалась вопросом: к чему мне вдруг понадобилось коллекционировать маски ?) смотрит на меня, болтаясь на единственном уцелевшем при падении гвозде.
Прав Экклезиаст «Преумножая знания, преумножаем скорбь». Иногда буквально…
Да, я – в маске. Коллекция нашла объяснение – что дальше? Всегда ненавидела свои фотографии и отражение в зеркале. А что если, взглянув в зеркало еще раз, увижу только ее? Вы можете закрыть глаза и мысленно увидеть свое лицо? Я – НЕТ.
P.P.S
На вновь приколоченную полку пока успела расставить лишь тома моей любимой четверки: Хемингуэй и Ремарк – справа, Кафка и Набоков – слева.
И задумалась: почему я всегда их так ставлю? Первые двое пишут автобиографию от переизбытка внешних событий, вторые пишут в стиле преломленной реальности – от недостатка происшествий и переизбытка внутри.
Читаю позже в метро у Довлатова: «Один писатель «вскрывает», другой – «скрывает». И то, и другое – значительно».
По радио обещали на следующей неделе солнце и ясное небо.
Финал. Начинаю все с белого листа…

ОПУБЛИКОВАНО В ЛИТЖУРНАЛЕ "ПРОЛОГ"

СТАТЬ ВЕТРОМ...

Самое страшное для человека - это полное понимание. (К.Г. Юнг)

Откровение – не метод писать книги: даешь людям душу, они ее берут в ладони и… не знают, что с ней делать, ведь свою они протянуть в ответ не готовы, даже в мыслях-мечтах. Душа – это то, чем никогда не делятся. Ее берегут и копят. Смешные! Отдавать всегда легче, чем принимать. Терять – чем иметь. Ведь это свобода, отсутствие каких-либо обязательств. Если ничего не берешь взамен, всегда можно просто уйти. И никто не посмеет удержать – ты и так отдал им все, что имел… Разумный рахметовский эгоизм, возразить против не сможет никто. Потому что никогда не догадается, что есть только два пути, как в мифе о птице: сожми ладонь с душой посильнее - и она задохнется, раскрой, освободи – и она запоет. Но нет, все пытаются сжать, удавить друг друга в объятиях и больше всего боятся, что их самих кто-то растратит, использует, вычерпает…
Собираются покорять вершины гор, но набивают рюкзаки доверху полузабытыми воспоминаниями, страхами, снами, сомнениями, чувством вины, обидами, несбывшимися надеждами и мечтами. Рюкзак становится неподъемным, но они упорно тащат все в гору, задыхаясь и сгибаясь под тяжестью накоплений собственных душ. Абсурднее не придумаешь. Это же так просто отпустить себя в свободный полет. Всегда любила путешествовать налегке и желательно без попутчиков.
Истинное одиночество (то есть свобода) – это возможность жить рядом с людьми, которые тебя не понимают... А еще лучше не видят.
Стать ветром. Бестелесность, свободный полет, далекие страны и города, запахи, звуки. Когда ты со всеми и ни с кем, везде и нигде одновременно. Прикоснуться к любимому лицу, растрепать его волосы, а он даже не будет знать, кто я. Он скажет: «Ветер…». Свобода любить безответственно, как это делают дети. Ничего не требуя взамен, не принимая даров. Иначе придется платить по счетам.
Мой возлюбленный город сразу понял, что именно мне нужно: раствориться, исчезнуть. Потеря себя и есть свобода. У меня ничего нет: мой дом – его дом, мой брат – его брат, мои друзья – его друзья, я пишу чужими словами, которые были произнесены задолго до моего рождения, и рисую то, чего нет – свои сны. Прозрачность и призрачность. Бесчисленные отражения в зеркалах метафор…неуловимы, как ветер.
Великие пишут иначе. Они берут нас себе навсегда. Таблетки от отчаяния, тонкие марочные вина, убийцы времени и жизни, вирусы неизлечимой болезни… Последнее мне нравится больше: кресло для слов и строчка за строчкой, день за днем. И «надежда - это лишь еще один переходный период, который просто нужно пережить» . Бессонница, плавно переходящая сон без пробуждения наяву, в творческий запой с последующей суицидальной тягой… Слова, слова... еще глоток, еще один вдох без выдоха.
Комплексы, страхи, запретные мечты, и как следствие - развитие зависимости. Человеческая душа состоит из множества струн, на которых можно играть, как на скрипке, или хотя бы гитаре. Она – жертва книги, но добровольная. А слово – самый сильный наркотик на свете, якорь, который всегда будет держать у своих берегов.
А еще существует искусство заблуждений и откровенной лжи. К примеру, в ночных клубах Москвы продают травку с метадоном внутри. Ты думаешь, что будешь всего лишь улыбаться, а проснешься и испытаешь ломку. Москва вообще опасный город, тебя постоянно на что-то подсаживают. А после падений подсовывают самые лакомые кусочки, мол, заслужил. Это чтоб скучно не стало вдруг страннику, а его взгляд не искал бы упорно на карте место, где живет солнечный свет, чтоб не сбежал в самый разгар отношений. На пике. То же и в книгах. "Писал роман о любви, а получилась автобиография" (Харуки Мураками). Закроешь не иначе, как на последней странице. До конца - вот их кредо. И жить и писать. И ждать, пока все затухнет и стухнет, убивая память себе и другому, чтобы заглавными буквами вывести долгожданное слово «КОНЕЦ».
Хорошая, кстати, идея… Перевести отношения человек-город или человек-книга в плоскость отношений человек-человек. Можно будет издать бестселлер на тему, как намертво привязать к себе любимого(ую) для тех, кто верит, что «можно встретиться навсегда»… Я вот не верю, но остаюсь. Выходит, что и я могу испытывать то, против чего протестую – зависимость. Значит, работают методы пряник-кнут-рулетка-полет… Главное – непостоянство, игра, умение удивить. Определение разочарования – перестал удивляться. Не только любовник - любовницу, но писатель - читателя возьмет за горло, если на каждой последующей странице будет в корне иное, чем ждут на предыдущей. А жить и писать, в сущности, одно и то же. Финал – всегда непредсказуем. А книги - как люди, и наоборот. Жаль, что Москва для меня столь неуловима и непостижима, жаль, что до сих пор не могу разгадать-понять-принять и хоть чему-нибудь у нее научиться. Но, надеюсь, еще не поздно поверить в парадокс о том, что непостоянство ведет к постоянству, а, значит, привязанности. «Силы, направленные против необходимости, тотально ей служат» (Кандинский «О великой утопии»).
И все-таки, может, побег все же лучше? Не писать большими буквами слово: КОНЕЦ?
Сыграем? Поставите на меня?

Хотя... пустоту вечно наполняют зависимостью, свобода слегка горчит, а счастья без сожалений не бывает…

НЕНАВИЖУ ПОЕЗДА:

На майские нужно ехать к родителям… ПОЕЗДОМ. Не летят к ним самолеты…
Уже заранее мрачно размышляю, что взять в дорогу: флягу коньяку и плеер или Кастанеду?
Ненавижу поезда! Из дома можно уйти, работу сменить, в самолете никто не спит и не говорит друг с другом. И только в поезде каждый вынужден делить свой сон с незнакомцами, которые к тому же еще и поддавшись всепоглощающей страсти «случайного попутчика», вычерпали-излили на тебя все помои своей души – до самого донышка, без остатка. Кто им вообще сказал, что кому-то интересна-важна-нужна их жизнь?
Можно, конечно, выкупить купе целиком, только без толку. На первой же станции миловидная проводница со смущенной улыбкой начнет давить на жалость: мол, приютите несчастного, который не успел купить билет, отстал от поезда, жены, соседей, жизни… «Несчастный», чуть освоившись и повеселев, тут же опрокинет тебе на голову свое ведро.
Он опрокинул и вышел на своей станции налегке. А я вспоминаю притчу о двух монахах:
Размытая дождями дорога и девушка возле огромной лужи. Мимо проходили два монаха, один взял и перенес ее на руках на другую сторону. На следующий день им снова пришлось идти по той дороге.
Диалог монахов:
- Ты вчера совершил грех - прикоснулся к женщине.
- Я всего лишь перенес ее через лужу, а ты до сих пор носишь ее в своем сердце.

Вагон поезда – это маленькая вынужденная камера, а пассажир – исповедник поневоле.
Иногда мне кажется, что высшая форма милосердия – промолчать о себе...

И еще этот бесконечный рефрен в стуке колес и память – флэшбеками, как ни перематывай пленку, всегда возвращается к одной лишь – стартовой - точке…
Так и хочется начать все заново, с первого кадра, свернуть в другую сторону – по бездорожью, где нет навязчивых: тихих и вкрадчивых, грубых и громких – любых - голосов, лишь звуки лесов и полей.
Только никто с поезда еще не сходил по своей воле - не хватало смелости дернуть стоп-кран. Всегда кто-нибудь да ждет на другом конце пути. Остается лишь закрыть глаза и трястись навстречу.

 

МЕТАМОРФОЗЫ

Прошлой весной я впервые села за руль и сбила человека: в этом было мое наказание за аварийный «Дом на усталость» (не суди, да не судим будешь)… Как у Камю в «Постороннем» - «досадная случайность»…
Все стояли по одну сторону, я по – другую… Anastasia dolorosa – «скорбное бесчувствие», тяжелая форма депрессии, характеризующаяся полной потерей вкусовых ощущений. Шел летний дождь, я писала «Небеса открываются». Я поделила себя на две части: темную (виновную) – Ангела и светлую (невинную) - Настю, всеми силами пытаясь собрать в единое целое по кусочку. Через неделю, как поставила последнюю точку, я почувствовала, что кофе действительно горький, снова увидела небо в акварели (нет в акварели белого цвета, поэтому это небо плывет по белому листу бумаги, а не облака по небу). Получилась самая прекрасная (в смысле самая любимая) из когда-либо написанных мной история о любви. Я излечилась много позже, чем пострадавший от моего наезда человек, но все же излечилась…
А сегодня пришли взломщики снов. Она – то самое ранимое, мечтательное, слабое, дрожащее, испуганное, ищущее тепла, что есть во мне. И он – сильный, жестокий, ни перед чем и никогда не останавливающийся, забывший, что значит страх и боль, презирающий людей, способный на все… Он ценит лишь одно – свободу и одиночество. Финал истории: он взламывает ее предсмертную галлюцинацию – самый долгий и волшебный сон, длиною в жизнь…
Кем я стану ПОСЛЕ слова КОНЕЦ, что останется во мне самой?
Написать роман (повесть) значит открыто выйти себе навстречу, смело взглянуть в глаза своему отражению. И сейчас, просыпаясь среди ночи, я думаю (или уже понимаю?), что убиваю в себе способность любить...

Ставлю точку. Сегодня 29 апреля 2009 года…

 

 

Скачать:

Стихи из сборника представлены на конкурсе поэзии "Золотая строфа"